О проекте Люди земли и неба

Документальный фильм (Россия, 1969).
Режиссер Семен Аранович.
Автор сценария Борис Добродеев.
Операторы А. Рейзентул, Ю. Лебедев, Э. Шинкаренко.
Композитор Олег Каравайчук.

Премия "Серебярный голубь" на МКФ в Лейпциге.
Приз Всесоюзного кинофестиваля в Минске.

Писатель Ион Друце о фильме:

[...] Новая работа Б. Добродеева и С. Арановича – это фильм "Люди земли и неба", посвященный нашему прославленному летчику-испытателю Юрию Гарнаеву, погибшему два года тому назад при тушении лесных пожаров во Франции. Фильм начинается с тревожной мелодии и сообщения ТАСС о гибели Гарнаева. Потом, на протяжении часа, вы летаете с Гарнаевым, испытываете новейшие машины, рискуете жизнью, влюбляетесь. Сюжет фильма на редкость прост – это, по существу, рассказ о перелете наших вертолетов из подмосковного аэродрома в Париж, на международную выставку летательных аппаратов. Ведет эти машины и рассказывает о полете сам Гарнаев. А еще попутно, как бы между прочим, он рассказывает об авиации, о своих друзьях, о себе, и камера нет-нет да и возвращается вместе с рассказчиком в его прошлое. Дождливая Прибалтика, голубое море Севера, кукольно-аккуратная Дания, летние пляжи Франции, а экран все чаще и чаще возвращает нас в прошлое этого человека. Умудренный жизнью, скупой, мужественный голос рассказывает, и происходит великое таинство искусства – на наших глазах складывается удивительная, неповторимая человеческая судьба, и вы уже не только свидетель, вы участник всего того, что было на экране. И вот Бурже, ошеломляющая новизной выставка, потом следуют лесные пожары и гибель Гарнаева. Удаляется голос диктора, вновь вступает щемящая мелодия О. Каравайчука, и опять садится в кабину пилот, снова взлетная полоса...
Вы уходите из зала обогащенный, вы уже приобрели на всю жизнь друга, причем какого друга! Гарнаев – это уникальная личность. Герой Советского Союза, один из лучших в мире летчиков-испытателей, а еще он пишет стихи, великолепную прозу, отрывки из его дневников сопровождают фильм от первого до последнего кадра.
[...] Самым большим достоинством этого фильма я бы назвал заразительную стихию полета, и она идет, конечно же, от Гарнаева, но еще она идет и от режиссера С. Арановича, летчика в прошлом, скучающего, видимо, по этой профессии.
Небо – это, конечно, не только романтика, это прежде всего труд, очень тяжелый труд. От огромных скоростей, от перегрузок человеческое лицо деформируется. И режиссер показывает нам, что это такое, и это мигом промелькнувшее, исказившееся на ваших глазах лицо летчика надолго вам запомнится. Труд, очень тяжелый труд.
Есть в этом фильме еще один, точно найденный лейтмотив. На протяжении всего полета из подмосковного аэродрома и до самой выставки Гарнаев, командир корабля, все время запрашивает курс. Штурман четко и коротко, по-военному, докладывает: курс – 275, курс – 303...
[...] И хочется сказать: курс точен. Это – большое искусство.

"Земля и небо" ("Литературная газета", 1 октября 1969 г.)

Лев Аннинский:
Сообщение о гибели вынесено вперед. Еще до первых кадров, до титров, до всего – то ли дым на экране, то ли рваные черные облака и сухой дикторский голос: "В воскресенье вечером, 6 августа 1967 года, во Франции при тушении большого лесного пожара в сложных условиях гористой местности потерпел катастрофу вертолет "МИ-6". Экипаж в составе командира корабля Героя Советского Союза, заслуженного летчика-испытателя СССР Гарнаева, второго пилота Петера, штурмана Иванова, бортинженера Бургаенко, бортрадиста Столярова, инженеров-испытателей Чулкова, Молчанова и двух французских специалистов Сандоса и Телфера, погиб".
Теперь – титры: "Люди земли и неба. Автор сценария Борис Добродеев. Режиссер Семен Аранович... В фильме использованы кинокадры авиационных испытаний и дневники Героя Советского Союза Юрия Гарнаева..." Потом – пять частей фильма, пятьдесят минут уникальных съемок и уникальных текстов, кадров невероятных и кадров будничных, слов возвышенных и обыденных, фактов героических и каждодневных... А над всем этим, перед всем этим, помимо и до всего этого ежесекундно уже звенит в вашем сознании, словно черный колокол: "Экипаж в составе... экипаж в составе..." - и ощущение: они погибли, и это факт, это реальность, ЭТО БЫЛО – уже не оставляет вас, и рассказ о типической судьбе летчика врезается в ваше сознание, как врезается все единственное: гибель, судьба, личность.
Это иллюзия, будто документальное кино опирается на материал самодействующий, будто документ говорит сам. Говорить его надо заставить.
Жизнь Гарнаева, конечно, давала авторам материал особенный. Кадры из фильмотек, впервые пущенные на широкий экран, потрясают и без комментариев. Вы видели лицо пилота при реактивной перегрузке? Эти оттянутые к щекам углы глаз, эти утекшие вниз щеки? И то единственное, что в этом сбегающем вниз, поддавшемся, как бы побежденном лице не поддается прессу инерции, сохраняет упрямую цепкость, - взгляд? Наблюдали ли вы испытания катапульт? Мгновенный удар, подбрасывающий сжавшееся тело человека на высоту пятиэтажного дома... И еще и еще десятки раз, пока отработается система? Вы видели зыбкое парение над землей первых турболетов? И тяжкую дрожь "МИ-10", несущего многотонный автобус над головами зрителей, запрудивших международный аэродром Бурже? И гибель Донатти, врезавшегося в эту толпу после показательного полета? И пожар, снятый тут же, на летном поле, когда одни уже бежали к столбу дыма, а другие еще бежали от него? И иссушенный мистралями горящий французский лес, над которым висит на водяной струе, не спускаясь и не поднимаясь, знаменитый тушитель пожаров "МИ-6"... с экипажем в составе... с экипажем в составе...
Все эти уникальные кадры положены в фильме на глубокое человеческое основание – на судьбу личности. Интерес к сильному и доброму человеку свойственен С. Арановичу как режиссеру. Доброта силы, великодушие силы, спокойное мужество силы. Гарнаев был близок режиссеру и еще по одной причине: до поступления во ВГИК Аранович был штурманом морской авиации. Но главное все-таки в том, что Гарнаев воплощал тот характер, тот человеческий тип, тот облик героического, который искал режиссер.
Первое: жизнь эта собрана воедино, на стержень. Балашовский мальчик, пораженный видом самолета, прилетевшего в их городок, становится летчиком. Жизнь – монолит: когда потерял возможность летать, пошел на аэродром мотористом, пошел заведовать клубом, который посещали испытатели. Испытывать катапульты? А почему нет? "ВСі ЖЕ НЕБО..."
И второе: улыбка, которая прозвучала в только что приведенной фразе Гарнаева. Это – полное отсутствие истерии риска. Это героизм, уложенный в поведение, совершенно скромнейшее. "Мы не романтики – мы фанатики неба". В этой гарнаевской фразе привычные слова сдвинуты, но если взять поправку на сдвиг значений, то понятен пафос: "В небе мы не артисты, мы работники. Небо для нас не арена, а жизнь". Человек, одержимый своей профессией (здесь Гарнаев и употребляет слово "фанатизм"), все-таки не становится ни ее рабом, ни придатком. Человеческий смысл остается! И умирает Гарнаев не как Донатти, не в каскадном взрыве над зрительским полем, не в рекламном отчаянии – медленно тонет его вертолет в черном дыму, без свидетелей, без внешней красоты, - собой расплачивается, борется до конца сил, умирает в деле.
Тут не до жестов.
Показать человечность героики – задача особенно тонкая, когда речь идет о легендарных профессиях. Таких профессий, несущих как бы заряд символики, окрашенных особым отношением людей, не так много, но они есть в любую эпоху. Когда вы говорите ЯМЩИК, то в вашем сознании возникает не просто человек на облучке, за этим словом встает особым образом прочувствованная Россия, ее пространства, ее старая тоска. И точно также целый особый мир встает за словом МАТРОС. Двадцатый век создал еще одну профессию, как бы заряженную философским смыслом, - ЛіТЧИК.
Когда стали известны имена первых космонавтов, в печати пошли очерки о том, как они готовились к полетам. Особо примерялись к невесомости. Еще до первого спутника создавали искусственную невесомость – в самолете. Самолет делал "горку", а в его салоне стояли клетки с мышами. Потом испытывали кошек. Потом невесомость пробовали люди, те люди, чьи имена спустя несколько месяцев стала узнавать планета. Я помню снимки в журналах: в салоне самолета, раскинув руки, парит в скафандре всемирно известный космонавт и улыбается. Он пробует невесомость: ничего, терпимо. Знаете, о ком я тогда подумал? О том человеке, что в этот момент сидит за штурвалом. Ведь он в тех же условиях, и работает. Ведь чтобы поднять сначала мышей, потом кошку, потом человека, который мог бы ПОПРОБОВАТЬ невесомость, какой-то другой человек должен десятки раз делать самолетом "горку" и практически испытывать ту же самую невесомость, но не пробуя, а сразу работая. Я подумал о том незаметном летчике, имени которого я не знал. Теперь знаю.
Он испытывал катапульты. Потом перегонял во Францию наши вертолеты на международную выставку. Потом много месяцев работал в Европе, выполняя заказы, от которых отказывались вертолетчики других стран. Потом он тушил пожар на юге Франции...
Авторы ленты нашли своей теме точное стилистическое решение. Строгий, почти аскетически экономный монтаж. Суховатый контраст черного и белого. Блеск солнца на металле и погашенные, деловые плоскости фотоснимков. Чем ярче материал, тем сдержаннее монтаж, тем строже текст. Никакой красивой фантастики. Предельное нервное напряжение. Даже красивые эпизоды мечены этой тревогой. Когда невидимые в вышине самолеты, разлетаясь звездой, развешивают в бездвижном небе стебли и цветы упругого дыма, то и эти качающиеся над горизонтом букеты не праздничны, а тревожны: они, как след разорвавшейся в космосе ракеты.
Стиль соответствует теме. Летчики не играют в риск, они работают. Финал: черные клочья дыма. Удаляющийся голос диктора: "В воскресенье вечером, 6 августа 1967 года, во Франции..."

"Земля - небо — земля" ("Советский экран", 1969 г., № 21)

Михаил Арлазоров:

В последнее время много спорят, пытаясь раскрыть секреты эмоционального, увлекательного и одновременно концентрированно насыщенного информацией рассказа. Как в любом деле, "секретов" здесь много, но, пожалуй, главный из них заключается в отношении художников к избранной теме, в умении полюбить героев, проникнуться к ним бесконечным уважением. Фильм Бориса Добродеева и Семена Арановича "Люди земли и неба" еще одно тому доказательство. Фильм этот смотрится на одном дыхании, не уступая своей художественной напряженностью хорошим игровым фильмам. Впрочем, это судьба всякого подлинно художественного произведения.
Людям, работающим с кинодокументами, особенно трудно. Находясь во власти факта, сохраняя точность (документ есть документ), они должны подняться над фактом, расширить рамки рассказа от предельно конкретного до предельно типического.
А между тем обычно на долю документалистов, воспроизводящих образ человека, которого уже нет, остается немного – письма, фотографии, иногда дневники. Работа над фильмом о летчике Ю. Гарнаеве была в этом смысле некоторым исключением. Его (этого требует профессия) снимали в процессе работы кинооператоры летно-исследовательского института.
И прежде чем начать съемки, авторы познакомились с этими материалами. Авторов ждали одновременно и разочарования, и открытия. Разочарования, потому что съемки носили отнюдь не художественный, а, напротив, очень деловой, прикладной характер. Открытия, потому что правда этих кинодокументов исключала малейшую фальшь всего рассказа.
Не лгать, но придумывать. Не исказить факты, но открыть простор творческому изображению.
Авторы фильма нашли сочетание этих противоположных начал, сумев будничные деловые кадры, фиксировавшие повседневный труд летчика, как бы осветить изнутри, озарить тем огромным внутренним светом, который не покидал этого замечательного человека на всем протяжении его жизни.
Так началась работа, которую можно сравнить с исследованием. И это тоже типично для современного научно-популярного и документального кино. Автор обязан быть исследователем, чтобы одержать победу над материалом, побороть его сопротивление.
Только когда кинематографисты овладели фактами, оболочка деловых кадров, экранных эпизодов стала наполняться новым глубоким содержанием. Стал складываться весь строй сценария. Стали возникать черты нравственной характеристики героя, который был человеком красивым, умным, мужественным, благородным и беззаветно влюбленным в свою профессию. "Мы не романтики, мы фанатики", - сказал он однажды.
Определилась форма дикторского текста - рассказ от первого лица с рассуждениями героя. Текст стал важным рычагом раскрытия характера талантливого летчика.
Три категории съемок слились воедино в этом фильме. Документы испытательной работы и редкие фотографии, съемки на Всемирной авиационной выставке в Париже и, наконец, те досъемки, которые делали авторы фильма, для того чтобы объединить, сцементировать материал. Заслуга режиссера и операторов в этой сложной работе не только в органичной стилистике всей ленты в целом. (Надо сказать, что даже зритель, искушенный в авиации, не всегда сможет провести границу между кадрами, снятыми операторами в разное время.) Режиссеру удалось и нечто большее - воссоздать на экране большой и малый мир героя. Гарнаев показан профессионалом, человеком, гражданином.
Тонко, без нажима, авторы подчинили форму повествования главной цели. Начав фильм с сообщения о гибели во Франции экипажа советского вертолета, авторы сразу перевели рассказ в прошлое. Полет группы вертолетов на Всемирную авиационную выставку в Париж воспринимается в прошедшем времени. Рассказ Гарнаева на фоне этого полета переносит зрителей в еще более глубокий ярус времени. Такая временная множественность усиливает достоверность фильма.
Герой предстает на экране в разных, подчас чрезвычайно острых ситуациях. Испытывая катапульту, он вылетает, как снаряд, из самолета. Летчик рискует жизнью во имя тысяч жизней. Мы видим, как катапульта выстреливает испытателя в скафандре. Узнаем историю, как при одном из таких испытаний оборвался кислородный шланг, и скафандр едва не превратился для Гарнаева в летающий гроб. Мы видим Гарнаева, осваивающего турболет - забавный неуклюжий аппарат, при помощи которого была исследована одна из важнейших проблем современной авиации - проблема вертикального взлета и посадки. И, наконец, он, Гарнаев, вывозил на тренировки людей с именами, тогда еще не известными никому, кроме их друзей и сослуживцев, - Гагарина, Леонова, Комарова. Он поднимал их на самолете, создавая кратковременную искусственную невесомость.
Жизнь летчика-испытателя насыщена событиями, из которых он выходит победителем. При работе над таким материалом недолго сбиться на создание примитивной приключенческой истории. Авторы фильма "Люди земли и неба" избежали этого соблазна. Они воспользовались фактами для того, чтобы развивать сюжет вглубь, проанализировать социально-нравственные стороны обстоятельств.
Это было и целью работы, и ее результатом. Вот почему мы с таким интересом вслушиваемся в размышления Гарнаева о своей профессии, о своих товарищах. Вот почему союзником советского летчика-испытателя становится по воле авторов замечательный французский летчик и всемирно известный писатель Антуан де Сент-Экзюпери.
Гарнаев предстает перед нами не суперменом, не эдаким воздушным Джеймсом Бондом, для которого не существует непреодолимого. Испытатели хотя и сильные люди, но они люди. Успех сопутствует им лишь до того дня, когда совершается ошибка, та, быть может, единственная, и не обязательно ошибка летчика, но в большинстве случаев уже непоправимая, за которую расплачиваются жизнью.
Через весь фильм "Люди земли и неба" проходит мысль о необычайной ин¬теллектуальной одаренности героя. Это качество в сочетании с верностью профессии, храбростью, умением сделать то, что еще не удавалось сделать другим, придает портрету Гарнаева особенно притягательные черты, делает фильм о нем настоящим творческим открытием.
Когда смотришь этот фильм, прежде всего бросается в глаза высокий профессионализм тех, кто его создал, всех членов творческого коллектива. Драматизм, острый конфликт, борьба сильных людей с неизвестностью заложены в сценарии, подчеркнуты режиссурой, развиты в музыке. Каждый из участников работы над фильмом смел по-своему, и эта смелость принесла прекрасные плоды. Вот, например, начало фильма. Легкая, даже бравурная музыка, которую кладет на титры композитор О. Каравайчук, внезапно подавляется свирепым ревом самолетного двигателя. Перед нами как бы разные грани профессии – такая красивая, романтичная, увлекательная, она наполнена безмерными опасностями. Живой человек жизнелюбив и радостен, но он отдается делу безмерно трудному, словно говорит нам композитор.
А вот другой элемент фильма - дикторский текст. Информация и размышления героя сменяют друг друга. За счет этого рамки образа как бы расширяются изнутри. Мы не только знакомимся с сутью дела, но и проникаем в огромный внутренний мир замечательного испытателя.
Высоким профессионализмом отмечена и режиссура. Прежде всего обращает на себя внимание безупречная точность монтажа. В сочетании "мертвых" фотографий и "живых" кинокадров мы встречаем множество неожиданных деталей и подробностей. Прежде всего режиссер верит зрителю, верит его интересу к теме, и потому многие информационные по содержанию кадры (например, полеты в невесомости) освобождены от какого-либо комментария. Такое доверие подкупает.
Нет возможности рассказать обо всех деталях, щедро рассыпанных по фильму. Остановлюсь лишь на одной из них - на концовке. Бушует лесной пожар в далекой Франции. Гибнет в дыму советский вертолет. На экране знакомые нам по предшествующим кадрам фильма семейные фотографии Гарнаева, где он снят с близкими ему людьми. Всего лишь миг дрожат на экране эти кадры, как бы донося до нас переживания последних секунд жизни героя. Тонет голос диктора, сообщающего о гибели экипажа. И тут возникает последний кадр фильма, кадр глубоко символичный, - в ночном небе поднимается самолет. Его бортовой огонек светит, как звездочка, но это не падающая звезда, а звезда, уходящая в бессмертие.

(Рыцари земли и неба //Искусство кино, 1970. № 2, с. 70-75)


В эфире:24 сентября 2005.