16.09.2013 | 12:22

В поисках утраченного ("Гудок")

Феликс Разумовский убеждён, что в нашем обществе духовные вопросы где-то на периферии сознания

Феликс Вельевич Разумовский – историк, писатель, архитектор. Более 20 лет на канале «Культура» выходит его авторская программа о русской цивилизации «Кто мы?». В ней рассказывается о наших традициях и нравах, святынях и химерах, о том, чем мы можем по праву гордиться, и о том, что достойно сожаления.
Новый телевизионный сезон Разумовский открывает премьерой цикла «Русская Голгофа», посвящённого гонениям на православную церковь в годы советской власти. Поэтому и разговор с ним пойдёт о роли церкви в жизни нашего общества.

– Феликс Вельевич, как вы решились обратиться к такой непростой теме?
– Незадолго до встречи с вами я общался с журналистом, человеком образованным, культурным… Он, как только услышал о судьбе церкви, о новомучениках, сразу сказал: «Ну, это неинтересно»... Представляете? Величайший подвиг, тысячи святых… а нам «неинтересно». И никто, кроме специалистов, про это толком ничего не знает, я вам ручаюсь.
Хотя на самом деле это было поразительное явление! Яркое, грозное, трагическое…
И одновременно – светлое и даже красивое, как любое явление святости. Значение этой эпопеи трудно переоценить: в ХХ веке русский мир встретился с теми, кто его пытался разрушить. «Весь мир насилья мы разрушим» – были такие слова в «Интернационале». Так вот, русский мир, русская жизнь, вера и церковь столкнулись с колоссальной энергией разрушения.
На мой взгляд, это сегодня – ключевая тема нашей истории. И то, что она находится, так сказать, под спудом, весьма показательно. Недаром русский ХХ век до сих пор ставит наше историческое сознание в тупик.На самом деле всё как будто известно. Многие бывали на Бутовском полигоне, в Коммунарке, в иных местах массовых расстрелов. Там стоят памятники, кресты и даже храмы. Церковь чтит память новомучеников – священников, епископов, мирян, прошедших через великие страдания. Вроде всё на слуху, никакой тайны нет. Но что тогда произошло, что это были за люди? Непонятно. А главное – не очень-то интересно.
Единственная живая реакция, которая существует: этих людей жалко. Мол, не повезло им, попали ребята под раздачу… И далее всплывает в памяти бесконечная череда жутких эпизодов развязанной большевиками антицерковной войны: расстрелы, тюрьмы, лагеря. Так вот, в цикле «Русская Голгофа» есть, конечно, и это.
Но основная нота иная – величие и красота подвига новомучеников. Свой крестный путь они, наши соотечественники и почти что современники, начинали и проходили с удивительным смирением, жертвенностью и даже радостью. Отец Иоанн Крестьянкин не единожды говорил о времени, проведённом в лагерях, что это были самые счастливые годы его жизни: «Почему-то не помню ничего плохого. Только помню: небо отверсто, и Ангелы поют в небесах!» Единство скорби и радости – одна из тайн христианского мира. Это нам, людям грешным, трудно вместить заветы Христа «взять крест свой» и «всегда радоваться».

– Но ведь надо понимать, что грань очень тонкая: что бы ни сказал, всё равно будут недовольные – либо со стороны церкви, либо со стороны светского общества…
– Признаться, то, о чём вы говорите, это соображения конъюнктурного характера. Подобные вещи мне иногда приходили в голову, когда мы работали над другими темами, над циклами о русско-польском вопросе, русско-грузинском… Не хотелось никого обидеть, это естественно. А с другой стороны, хотелось передать реальный конфликт, какие-то важные грани отношений, часто непростых.
Но здесь такого рода сомнений совершенно не было. Хотелось рассказать об этом подвиге, который у нас в России по достоинству ещё не оценён, не востребован. Для современного человека духовные вопросы – где-то там, на периферии сознания. В то же время у нас все обо всём знают и судят. У всех своё мнение – стереотипы, клише, всё забетонировано. А мне бы очень хотелось, чтобы люди, которые считают, что «про попов» – это неинтересно, изменили своё мнение.

– Хватило ли вам 12 программ, чтобы рассказать о таком масштабном и трагическом явлении?
– Нет, какое там! Дело в том, что у нас с самого начала речь шла о другом количестве фильмов. Хотелось охватить всю хронологию и обозначить хотя бы главные вехи – а это как-никак целых 70 лет! С 1917 по 1991 год. Ну и масштабы гонений, об этом тоже не будем забывать. По некоторым оценкам, это не одна сотня тысяч человек. Только первая волна репрессий (1918–1920 годы)
унесла около 9000 жизней. Апогеем борьбы против православного народа можно считать 1937 и 1938 годы, когда был расстрелян каждый второй священнослужитель. И так одна волна гонений сменяла другую, не прекращаясь ни во время войны, ни после неё, ни в пору так называемой хрущёвской оттепели, – вплоть до самого конца советской власти, до 80-х годов ХХ века. Конечно, со временем режим смягчился, постепенно он становился более человечным, но от борьбы с церковью та власть не отказывалась никогда.
Осветить всё это в 12 получасовых программах решительно невозможно. Но и продолжать работу без остановки не было сил, прежде всего душевных, конечно. В общем, мы решили сделать перерыв, ввести мораторий. Но я надеюсь, что эту работу удастся продолжить. Пока мы довели наш рассказ приблизительно до начала 30-х годов. Разумеется, ни о какой всеобъемлющей полноте не могло быть и речи. Многое, очень многое осталось «за кадром».

– Как, на ваш взгляд, сказались гонения на церковь на сегодняшнем состоянии людей, их духовном, культурном уровне?
– Надо понимать, что в конце XX века, после всех экспериментов мы оказались на пепелище. Да, мы сохранили веру, но потеряли культуру. И речь в данном случае идёт не о нашем культурном наследии – сочинениях Толстого, Достоевского, Чехова и прочем. Мы потеряли так называемую «обиходную» культуру, которая устанавливает правильные отношения между людьми. Отношения между поколениями, между хозяином и работником, между мужем и женой, в конце концов. В этот ряд нужно добавить отношения между людьми церковными и нецерковными и даже шире – между церковью и обществом.
Мы все давно перестали что-то важное понимать и чувствовать – вот что такое утрата обиходной культуры. Отсюда, в частности, какие-то странные претензии общества к церкви, причём в первую очередь нецерковных людей. Но если помнить жестокий характер гонений, разрушение церковной иерархии, духовной школы, все претензии к церкви выглядят не просто неумно, они выглядят неприлично. Вы только задумайтесь, перед Великой Отечественной войной на свободе осталось всего четыре епископа и несколько десятков священников… Можно ли на человека, только что вернувшегося из реанимации, указывать пальцем и говорить, что он слишком медленно бегает и плохо плавает?
Кстати, парадоксальным образом для самой церкви такая ситуация культурного вакуума в какой-то степени и знакома, и привычна. Потому что у неё существует традиция монашеского жития и пустынножительства, когда человек добровольно уходит из мира. То есть из мира культуры и человеческого общения. Только надо понимать, что это особый путь и для него требуется особый дар, призвание.
Так что живой мир культуры при всём своём несовершенстве всё-таки несравнимо лучше той немоты и безысходности, которую мы все сегодня ощущаем. Сами того не желая, мы оказались в пустыне. Разумеется, в данном случае я говорю о духовной пустыне, а не о песках и верблюдах. Главный признак духовной пустыни – то, что там нет ничего человеческого, это необжитое пространство. Такое пространство может появиться где угодно – в городе, в метро, куда стекаются толпы людей.

– Но, тем не менее, церковь сегодня предпринимает активные действия.
– Так это же хорошо и благотворно, уверяю вас. Хотя на фоне общего столбняка окрепший голос русской церкви может кому-то не нравиться.
Тут дело вот в чём. В начале ХХ века вместе с культурой были разрушены все действующие институты исторической России. Это коснулось и имперской бюрократии, и интеллигенции, профессуры, офицерства. Все государственные и общественные институты лежали в руинах. Причём они были разрушены достаточно быстро – к началу 20-х годов не осталось почти ничего. Разве только русское крестьянство, которое было уничтожено в ходе коллективизации.
И только православная церковь выстояла! А после саморазрушения советского режима стала стремительно возрождаться. Поэтому все претензии предъявляются к церкви. Просто других действующих национальных институтов сегодня нет.
Нет и обиходной культуры, о чём мы с вами уже упомянули. Ситуация эта совершенно не нормальная, ведь общество у нас всё-таки не сакральное, как в Средневековье, а секулярное, светское. Для нормальной жизнедеятельности нации нужно построить много разных институтов. Так давайте, наконец, уж построим чего-нибудь самостоятельное, работающее. Не получается! Прошло 20 лет, и ничего не строится. Зато претензий к церкви хоть отбавляй.

– Как вы относитесь к введению в школах специального курса по истории религии?
– Если отвечать одним словом, то – хорошо отношусь. Только это очень непростой вопрос. С одной стороны, обязательно нужно рассказывать детям, что лежит в основе того мира, который называется Россия, нужно говорить о фундаменте, об основе нашей идентичности.
Но, с другой стороны, надо понимать, что русская школа сегодня – это зона бедствия. Если бы у нас были «нормальные» школы, как в любом секулярном обществе, не прошедшем через полосу саморазрушения, то вопроса вообще бы не возникало. Он же не возникает в Европе, там это всё преподаётся.
Естественно, надо вводить основы православной культуры, как же иначе? Вообще судьба русского мира сегодня решается в школе. Само слово «культура» в переводе означает взращивание. Стало быть, придётся научиться растить, воспитывать. Иного не дано.

Беседовала Ирина Будовнич
gudok.ru