27.08.2013 | 19:02

Феликс Разумовский — о русском духе, святости и национальном мирочувствии (культура.рф)

Феликс Разумовский — легендарная личность на отечественном телевидении. Историк и писатель, архитектор и телеведущий. Его программа «Кто мы?», посвященная русской цивилизации, отметила свое 20-летие.

За эти годы было поднято много острых тем — хорошо известных и совсем мало изученных. Договориться об интервью с ним было непросто: Феликс Вельевич все время в разъездах, на съемках. И даже с журналистами беседует «без отрыва от производства» — в перерывах между монтажом программы. Поэтому первый вопрос «Культуры.рф» абсолютно предсказуем: над каким проектом вы сейчас работаете?

— В сентябре на телеканале «Культура» программа «Кто мы?» открывает сезон премьерой 12-серийного цикла «Русская Голгофа». Цикл посвящен истории жестоких гонений на Церковь и веру Христову в годы советской власти. Для телевидения и вообще для общественного сознания эта тема непривычная, новая. В каком-то смысле пришлось стать своего рода первопроходцами.

— Неожиданная тема! А что это будут за программы, расскажите поподробнее.

Феликс Разумовский. Фрагмент съемок программы «Кто мы?»— С самого начала, когда мы обсуждали с Сергеем Шумаковым (главный редактор телеканала «Культура». — «Культура.рф») идею цикла, было решено, что нам не нужно делать историю церкви или создавать телевизионную агиографию (жития святых). Мы хотели сделать историческую программу — программу о судьбе русского мира, судьбе народа, для которого такие понятия, как вера и святость, имеют фундаментальный характер. Мы хотели преодолеть очевидную неполноту и односторонность современного исторического сознания. Ведь не секрет, что русский ХХ век до сих пор ставит наше историческое сознание в тупик. В нем недостает ключевой темы — подвига российских новомучеников. Между тем наш ХХ век был не только богоборческим и вероотступническим, не только веком грандиозного «коммунистического проекта», но и эпохой религиозного возрождения и воодушевления — невиданного в новейшей истории опыта стояния в вере Христовой. Судя по всему, этот опыт — единственное средство преодолеть разорванность русской истории, бесценная возможность оздоровить наше национальное бытие, парализованное глубоким кризисом русского мирочувствия.

Со времен крещения Руси попытка большевиков уничтожить веру и Церковь явилась, быть может, главным испытанием для русской цивилизации. Часто мы не отдаем себе в этом отчета. Просто с некоторых пор для нас важнее совсем другое: политика, экономика, уровень потребления… А духовные вопросы, напротив, приобрели какой-то необязательный, факультативный и одновременно формальный характер. Между прочим, это серьезная проблема. Это искаженный взгляд на самих себя — не только на свое прошлое, но и на настоящее. Но мы же видим, чем обернулось разрушение христианского бытия, христианской культуры. Это обернулось безысходностью. Вот что нас сегодня связывает по рукам и ногам.

Святой благоверный князь Александр НевскийОчень важно вспомнить, что полноценная русская жизнь и русская история начинается с вопроса о святости. Если угодно, это главный показатель состояния русской цивилизации, ее здоровья или, напротив, нездоровья. Были в нашей истории эпохи расцвета русской святости, и тогда нация делала колоссальный рывок в своем развитии. Одно из свидетельств такого взлета — «Троица» Андрея Рублева. Великое произведение древнерусской иконописи, созданное «в похвалу» преподобному Сергию Радонежскому, величайшему русскому святому. А через несколько столетий Россия переживала кризис святости. Таково ХVII столетие, «бунташный век», канун петровских преобразований. В ту пору в русских святцах появилось всего несколько новых имен. Это очевидное свидетельство слабости и угасания… Угасание идеала в первую очередь.

Так вот, святость — это и есть наш русский идеал. А святой человек этот идеал воплощает. Он несет на себе печать иного, горнего мира. И одновременно служит миру земному, но совершенно особенным образом — утверждая Божью Правду и Истину в самых разных сферах бытия человеческого. Недаром церковный мир различал и различает разные чины святости. Мы в России почитаем благоверных князей, почитаем монахов-подвижников или преподобных, т.е. людей, подобных Богу, мы почитаем святых архипастырей, русских епископов… Тогда как ни одного святого русского царя у нас нет. И это говорит о многом (Николай II в данном случае не в счет, ибо он прославлен Церковью как страстотерпец, принявший мученическую кончину). За общественное служение у нас прославлены не цари, а князья. Александр Невский, например, и русские святители. Очень показательно, что расцвет святительской святости пришелся на времена Новгородской республики. В Великом Новгороде авторитет местных епископов, новгородских владык, значил необычайно много. На этом авторитете (на авторитете святых!) покоилась знаменитая новгородская демократия. Новгородский епископ был центральной фигурой огромной страны. Жизнь этой страны, её историю и культуру невозможно понять вне истории русской святости.

Казалось бы, какое отношение все эти воспоминания имеют к нашему кровавому ХХ веку, веку богоборческому, отвергавшему все и вся, и прежде всего русский мир с его идеалом святости. Если ответить одним словом — самое непосредственное отношение. Энергия разрушения, напор сил зла обнаружили поистине величайшие силы добра, обернулись невиданным расцветом святости: на 1 января 2013 года в Соборе новомучеников и исповедников российских поименно канонизировано 1774 человека.

— И кто же они — герои ваших программ?

— Это святые. В жизни они были очень разными людьми: монахами и епископами, простыми сельскими священниками и мирянами. Все они пострадали за веру, многие пошли на смерть. Невозможно не поразиться их мужеству, стойкости, твердости. Готовности до конца отстаивать свои убеждения, свою веру… А между тем хотелось показать в программе не только это. Не только мужество, но и мученичество. Разница тут на самом деле громадная. В своем подвиге мученики подобны Богу. Они непримиримы к греху и снисходительны, милостивы к человеку. В них нет обиды и презрения к врагу, в них есть только любовь. Любовь и великодушие. Потому что они идут за Христом на Голгофу.

— Снимая материалы для своих программ, вы много ездили по России. Скажите, как архитектор, остались еще российские города, которым, на ваш взгляд, удалось сохранить свой исторический облик?

Владимирская икона Божией Матери

— Начну с небольшого комментария: «исторический облик» для нас — это след русской христианской культуры. Материя очень хрупкая, между прочим. От христианской культуры ныне остались одни обломки — увы, это так. Конечно, где-то разрушений больше, где-то меньше, но утраты есть везде. А по части «облика», т.е. образа города, его пейзажа, наша дикость слишком очевидна. Мы не сумели сохранить ни один русский город. Ни один! Месяц назад наша группа снимала в Суздале. Казалось бы, историческая ценность этого места давно признана, еще в советские времена Суздаль стали называть городом-музеем. Теперь там туристический бум. Гостиницы строят во множестве, особняки — чаще всего в «русском стиле». Резвые коммерсанты чуть было суздальские луга не пустили под застройку, Алиса Ивановна Аксенова, создатель Владимиро-Суздальского музея-заповедника, еле эти луга отбила. Но ведь к каждой лужайке, бережку или забору надсмотрщика не приставишь. А традиция утрачена. Вот и вылезает все наружу. Может быть, в Суздале и ощущается яснее всего то, что распалась связь времен, что мы выпали из истории, сбились со своего пути.

А ведь мы уже более 20 лет как блуждаем, пытаясь устроить свою жизнь. Вы представляете себе, что такое для истории 20 лет? Взять Владимирскую Русь, крупнейшее явление средневековой европейской культуры, подарившее нам церковь Покрова на Нерли, икону Владимирской Богоматери… Это столпы, на которых держался весь русский мир. Все это было создано за 20 лет!

Андрей Боголюбский, который стоял во главе этого дела, в 1155 году круто изменил свою жизнь: уехал из Киева от братьев-князей и своего отца Юрия Долгорукого в глухомань, в Залесскую землю (русская земля ведь исконно была там, вокруг Киева, а здесь была земля Залесская). И за 20 лет его правления были созданы все эти вершины: Владимир, Золотые ворота, Успенский собор над Клязьмой! С тех пор прошло много столетий, но мы об этом помним и ценим…

А представляете, что про нас скажут? Что мы оставили? Ничего! Хотя те же 20 лет крутимся! Эту нашу беспомощность всего яснее можно увидеть в облике русских городов. Не то что приумножить красоту города, но хотя бы сохранить ее — мы не в силах. Вот что значит традиция — точнее, ее отсутствие. В XIX веке, а уж в XVII тем более, этой проблемы не было: город жил, люди заборы городили, столбы вкапывали, доски прибивали — и это все было к месту. А мы ныне за что бы ни брались — не выходит… Пытаемся хоромы или гостиницы в русском стиле делать, как в Суздале. А в результате…

— Псевдо… Подражание…

— Нет, не в подражании дело. Мы ведь знаем, как подражали мастера Серебряного века, тот же Шехтель, например. Его Ярославский вокзал — это тоже своего рода подражание или, как говорят искусствоведы, «стилизация». Только результат другой. Знаете почему? Жизнь за этим стоит другая, другая культура. Архитектуру не обманешь, и город на обломках культуры не построишь. Все будет не то, что нужно. Люди это чувствуют, хотя бы на подсознательном уровне. А профессионалы не только чувствуют, но и осознают, понимают. Своего рода несчастье, между прочим, по себе знаю.

Объясню на примере. Когда-то я сотрудничал с редакцией газеты «Советская культура». Дирижер Светланов принес в газету свою статью, на целый разворот, в которой он разбирал исполнение одной симфонии. И вот мы читаем, что какая-то там третья скрипка на четверть такта позже вступила... Ну кому это может быть интересно? Но поскольку он человек талантливый, настоящий мастер, его текст сложился в замечательную впечатляющую картину. Однако 99,9% читателей, и я в том числе, вообще не понимали, о чем это: какая-то флейта, всего на четверть такта… Пустяки…

— Об этом еще Галина Вишневская говорила, что, если она сфальшивит, в зале, дай бог, два-три человека это заметят. А остальные будут стоя аплодировать.

— С оперой это, наверное, так и есть. Но архитектура, тем более город, — у всех на виду… Хотя обостренным восприятием пространства и языка архитектуры обладают, конечно, не все. Только это слабое утешение. Имея за плечами архитектурное образование, скажу о том, что вижу: в архитектуре мы фальшивим ужасно и безнадежно.

— Но неужели в России не осталось ни одного нетронутого города?

— Откуда? Понимаете, город либо живет, либо умирает. А если живет, стало быть, постоянно обновляется. Законсервировать город невозможно, законсервировать можно только руины. Но обновлять не значит разрушать, разрушают люди без корней, разрушает общество, которое не умеет преодолеть кризис беспочвенности. Никаким законодательством тут ничего не решишь.

— Почему? Например, в Прибалтике не разрешают строить дома в другом стиле. Даже если ты собственник, ты не имеешь права что-то перестраивать по своему вкусу.

Таруса. Церковь Воскресенья Христова

— Ну, да. Там нельзя покрасить фасад в другой цвет, нельзя поменять столярку. Но дело ведь не в строгости законодательства, а в том, что люди понимают, с чем имеют дело. Или не понимают, или, что еще хуже, не хотят понимать… Приведу убийственный пример — печальную судьбу Тарусы, прекрасного городка над Окой. О поэзии этого места много говорить не нужно, достаточно назвать имена живших там Паустовского, Цветаевой, Борисова-Мусатова…

Тарусу окружали березовые рощи, на улицах, заросших травой, стояли маленькие домики с крохотными светелочками. Из этих светелочек открывались заокские дали… Предприимчивые люди решили, что неплохо было бы там поселиться, построить коттеджи… Ну и началось. Скупили всю эту несчастную Тарусу в два счета, снесли деревянные домики, поставили глухие заборы из профнастила метра по 2,5… Все! Нет Тарусы. Но почему все исчезло, вроде бы люди стремились именно сюда. Если нет — живи на Рублевке, зачем в Тарусу ехать, да еще по плохой дороге?

Риторические вопросы, конечно. Однажды нам нужно было снять в Тарусе эпизод о Борисове-Мусатове, так какое там! Железные заборы, бурьян, пошлая архитектура, обезображенный пейзаж. А вы о «нетронутом» русском городе… О нем можно теперь только в мемуарах прочесть или в письмах. Вот и Цветаева когда-то написала: «Я хотела бы лежать на тарусском хлыстовском кладбище»…

— А как вы относитесь к инициативам столичного правительства? В Москве в последнее время появляется все больше пешеходных улиц, реконструируются парки, например парк Горького?

— Понимаете, одна из особенностей русского сознания в том, что оно, научно выражаясь, не партикулярно. То есть мы смотрим на вещи по возможности целостно, не разбивая их на частности. И образ русского города поражал именно своей целостностью, гармонией. Раньше, когда подъезжали к Москве, допустим, с юга, за маленькими домиками Замоскворечья открывалась панорама Кремля. Дух захватывало — это же Небесный Иерусалим! Образ Горнего Града! Понятное дело, что в советское время такая образность была не в чести. У богоборческой эпохи были свои символы. Ну а в наше время, когда ценность исторической Москвы как будто не вызывает возражений, зачем же так цинично разрушать. Ведь это преступление. Вот, например, Балчуг — место напротив храма Василия Блаженного, шедевра национального масштаба. Ведь Василий Блаженный — это не просто один из соборов, это архитектурное воплощение идеи русского царства, образ русского идеала. Этот образ действует на подсознание человека независимо от того, понимает он что-либо в русском мирочувствии или нет. Так вот, на Балчуге изначально была лучшая точка для созерцания храма.

Феликс Разумовский на съемках авторской программы "Кто мы?"

Даже в советские времена она, эта точка, сохранялась, как, кстати, и сам храм. На Балчуге всегда стояли одно-двухэтажные домики, которые не мешали восприятию храма Василия Блаженного. Зато теперь там выросли громадные банки, и гостиницу на набережной надстроили раза в два. Но ведь кто-то подписывал необходимые разрешения? Кто-то это безобразие проектировал… Это значит, что сегодняшняя система развратила профессиональное сообщество. Все проплачено, спроектировано то, что выгодно, сделаны липовые экспертизы. И последствия, я думаю, нам еще долго придется расхлебывать. Ведь это беда, иначе не скажешь: и разрушение маленькой Тарусы, и разрушение облика исторического центра Москвы. Все это — звенья одной цепи.

— То есть, точечные решения — парки, улицы — не улучшают картину?

— Нет! О чем мы говорим, если накануне празднования 200-летия победы в войне 1812 года оказалось, что на Бородинском поле проданы 70 участков под коттеджи! Это позор! Выходит, мы торгуем тем, чем нельзя торговать ни при каких обстоятельствах. Бородинское сражение — одно из немногих символических событий русской истории. Вокруг таких событий собирается, формируется нация. Тут пешеходными улицами положение не выправить, нужны какие-то очень серьезные изменения и сдвиги в нашей политике памяти, в культурной политике. Ситуация действительно критическая — в нашей жизни набирают силу очень опасные тенденции. Разрушается национальный пантеон, разрушается давно. Еще в 70-е годы прошлого века возле церкви Покрова на Нерли поставили громадную опору ЛЭП. Тем самым изуродовали один из лучших исторических ландшафтов России. И мы с этим примирились, стараемся не замечать уродства. Когда фотографируем церковь Покрова, изворачиваемся как только можно, чтобы опоры ЛЭП не попали в кадр. Слов нет, те, кто в свое время нагромоздил все это в пойме Нерли и Клязьмы, продемонстрировали полную потерю национального слуха…

— Чутья.

— Да, чутья, совершенно точно. Его, между прочим, не так-то легко восстановить. Гораздо труднее, чем восполнить недостаток знаний. И тут нам никак не обойтись без великих памятников русской культуры. Без образа русского города или без архитектуры Покрова на Нерли. Как объяснить современному человеку, что такое Россия? Едва ли появится возможность читать на эту тему лекции года эдак два или три. Однако можно поступить иначе: показать церковь Покрова, например. Или картину Левитана «Над вечным покоем». В этих бесспорных шедеврах запечатлено то, что мы любим, что нас объединяет, роднит. Что возвышает наши дела и мысли. Для нас это важнее всего — так устроена русская цивилизация. Она задает необычайно высокую духовную планку. Если мы об этом забываем, у нас все валится из рук. И начинается очередная русская смута…

Беседовала Катерина Братиславская