03.05.2013 | 16:46

"Не дело ведущего – думать о рейтинге" (Театрал)

В прошлом номере «Театрал» начал новую рубрику, гостями которой являются известные теле- и радиоведущие, наши коллеги, которые занимаются театральной журналистикой. Сегодня наш гость – Юлиан МАКАРОВ, ведущий программы «Главная роль» на канале «Культура», которая идет вот уже семь лет.

– Юлиан, на ваш взгляд, должен ли разговор о театре хотя бы по касательной затрагивать общественные проблемы?

– Гражданская позиция, даже не озвученная, во время разговора все равно проявляется. Услышав рассуждения о том, что происходит в сегодняшнем театре, умный человек, всегда сделает для себя соответствующие выводы, в том числе об отношениях с современной властью. Так что необязательно спрашивать в лоб: «А что вы делали в декабре 1825 года? Были ли вы на Сенатской площади?» Когда к тебе подходят на улице темным вечером с предметом, похожим на пистолет, да, тут обиняками не обойтись – нужно коротко и ясно отвечать. А в театре и в ситуациях разговора о театре есть некая игра, есть какие-то недоговоренности, которые интересно разгадывать. Мне это больше нравится.

– А какой процент заранее заготовленных вопросов в результате остается в интервью? Насколько часто вам приходится импровизировать?

– Это зависит от тем, на которые мы выруливаем по ответам. Если я чувствую, что разговор выходит в слишком профессиональную или, наоборот, слишком общую тему, я, конечно, стараюсь уходить вопросом в другую сторону, и обычно это удается. Если вдруг, что называется «клюнуло», и пошли какие-то интересные вещи, как писал Баратынский, «с лица не общим выраженьем», то уже начинаем просто рассиживаться.

– У вас есть лимит времени?

– Ориентировочно мы пишем 17 минут. Бывают, безусловно, исключения, когда приходит человек, которому за 85. У него совсем другой темпоритм, другое ощущение жизни и «планка обиды», поэтому нужно быть сверхделикатным. Рекорд мы поставили, когда записывали интервью с философом Александром Пятигорским, он крайне редко появлялся в России, друг Мираба Марардашвили, человек с потрясающим мироощущением. С ним мы разговаривали 50 минут, потому что невозможно было оторваться.

– Можете вспомнить интервью, которые считаете абсолютной удачей?

– Нельзя сказать, что это предмет профессиональной гордости, но просто по-человечески было очень важно, когда ко мне пришла вдова Ильинского, Татьяна Александровна Еремеева, ей было почти 100. Она не очень хорошо себя чувствовала и по-женски раскапризничалась. Уже придя в студию, сказала, что ничего не хочет, и не шла на контакт. Но как-то слово за слово мне удалось снять «защитный слой», она оттаяла – и мы с ней поговорили.

– По каким критериям вы сами себя оцениваете: получилось или не получилось?

– Я думаю, что здесь как минимум два слагаемых: первое – если я услышал в разговоре то, чего не ожидал, и второе – если при этом мы поговорили о том, что было намечено.

– А бывало, что в ходе интервью у вас менялось отношение к человеку?

– Да, но всегда вектор был в одну сторону: после записи я убеждался, что человек, с которым говорил, лучше, чем я о нем думал. Знаете, когда-то с одним известным человеком я снимал программу о знаменитостях. Для меня было откровением, когда он говорил, как их всех ненавидит и какие они все придурки. Я счастлив, что этот человек больше не работает на телевидении. Хуже нет, когда ты обманываешь и себя, и людей, про которых снимаешь, и зрителей. Не хочется говорить прописные истины, но надо все-таки жить не по лжи.

– Считается, что программы о театре – одни из самых не рейтинговых на телевидении. С чем это связано?

– Знаете, у меня есть близкий друг, солист Мариинского театра, баритон Василий Герелло. Я часто бываю на его концертах и могу сказать, как реагирует публика на честное, искреннее поведение человека на сцене: она орет, как умалишенная, и не отпускает артиста. Все очень просто: профессионализм, талант и плюс нечто таинственное. Я считаю, что театр становится другим, разным и по большей части не допускает халтуры. Он развернулся к зрителям, и на него есть спрос. А что касается рейтинга, даже не хочу об этом задумываться. Мне это глубоко неинтересно. Слава богу, на канале «Культура» рейтинг не ставят на первое место. И это не дело ведущего – думать о рейтинге, он должен думать о том, чтобы гостю и зрителям было интересно.

Замечательно сказал режиссер Роберт Стуруа: «Мы должны быть чуть-чуть умнее, чем зрители». А я бы поставил запятую и продолжил: «Но ни в коем случае этого не показывать». Главное – заинтересовать. Это с учетом того, что «нельзя знать все – нужно знать только необходимое». Но продолжая эту мысль, хочу сказать: в своей сфере надо узнавать, как можно больше и максимально владеть информацией. К нам в студию, кроме людей театра приходят и ученые, и художники, и музыканты. Ученый я, безусловно, не великий, только собираюсь решить все математические проблемы Гильберта (шутка), поэтому к программам с представителями РАН готовлюсь особенно обстоятельно. А так как я учился и в консерватории, и в театральном институте, то музыка и театр – это сферы, в которых мне всегда будет интересно, независимо от рейтингов.

– Многие считают, что если в интервью нет ни одного неудобного вопроса, то оно не состоялось. Как вы думаете, они нужны?

– Конечно, нужны: наша психика так устроена, что интересное «выстреливает», как раз когда мы оппонируем. Но самые удобные ситуации для неудобных вопросов – это разговоры с политиками. А когда в студию приходит талантливый художник, ему задавать острые вопросы не с руки. Мир и так колючий. Мы же прекрасно понимаем, что никто ему теплые ванночки в ноги не ставит. Все приходится делать на сопротивление. Если это художественный руководитель, конечно, можно задать неудобные вопросы, связанные с его политикой в театре. Но когда перед тобой – в прямом смысле слова творец, не уверен, что это нужно делать.

– Вы неудобных вопросов стараетесь избегать?

– Нет, это исходит из моей психофизики. Я вообще крайне неконфликтный человек. И стараюсь выходить из конфликтных ситуаций мирным путем. У меня был случай, когда я учился в консерватории. После экзамена мы шли с сокурсниками по Ленинграду, белой ночью, и к нам пристали три пьяных милиционера. Что они отмечали, я не знаю, но вели себя крайне агрессивно. А спустя пять минут моего общения мы уже все вместе шли, чуть ли не обнявшись, и расстались в приподнятом настроении. Помню, кто-то из ребят сказал, что это – единственно невозможный вариант развития событий, который никто не рассматривал. И с гостем на записи программы я общаюсь, исходя из собственной природы: «каждый пишет, как он слышит, не стараясь угодить».

– Ваше театральное образование помогает в разговоре с театральными людьми?

– У меня был опыт общения с совершенно замечательными корреспондентами. Дело в том, что в начале 90-х я активно снимался, в частности, в масштабном советско-американском фильме, который назывался Young Catherine («Молодая Екатерина») с Джулией Ормонд, Максимилианом Шеллом, Франко Неро, Ванессой Редгрейв. В общем, сумасшедший дом был в отдельно взятом Петербурге. Я играл одного из братьев Орловых, и, кстати, второго Орлова играл муж Джулии Ормонд, с которым она потом развелась. Замечательный был парень, но звездой не стал, видимо, по этой причине. Так вот, нас уже тогда усиленно допрашивали корреспонденты, и я очень хорошо запомнил то, что меня не устраивало. Я считаю, самое страшное – это равнодушие. Когда человек задает вопросы, а ему неинтересно. Хуже не может быть ничего. Это как любовь за деньги.

teatral-online.ru
Татьяна Власова