22.10.2010 | 19:42

Бродский в Нью-Йорке

На нашем телеканале завершается показ документального фильма «Иосиф Бродский. Возвращение». Заключительную пятую серию смотрите сегодня в 22:05. В основе этой уникальной ленты – единственное интервью выдающегося поэта, которое он дал российскому телевидению. В 1972 году Бродский уехал из Советского Союза, обосновался в Нью-Йорке. Парадокс, но именно этого города, в котором он прожил более двух десятилетий и который подарил ему подлинную свободу, нет в стихах поэта. Чем же стал для Иосифа Бродского Нью-Йорк – репортаж корреспондентов «Новостей культуры» из США.

Если на Нью-Йорк посмотреть сверху, можно увидеть решетку – сплошные пересечения прямых, – сетку из авеню и улиц, пронумерованных, будто для инвентаризации. Единственное место Нью-Йорка, где рациональность упразднена историей – это район Гринвич-Вилладж. Улицы здесь петляют как угодно, потому что раньше это место было поселком. Человеческие масштабы и непредсказуемость горизонта сделали Гринвич-Вилладж популярным среди богемы и университетской публики.

Профессор Нью-Йоркского университета Эндрю Блейн – владелец дома на улице Мортон. Специалист по истории православия, неплохо говорящий по-русски, он приютил Бродского в доме 44 на 17 лет.

Эндрю Блейн, владелец дома, рассказывает: «Вот здесь табличка была с его именем… Где же это было? сейчас и не вспомню, наверно, под номером 4. Но мы, конечно, на номера не смотрели, смотрели на имя. Вот в этой квартире в полуподвальном этаже Бродский прожил с начала 1974 по конец 90-го, потом он на другой этаж переселился и жил там некоторое время, сейчас здесь другие люди живут. Когда Иосиф приехал, калитка не запиралась, он через нее входил гораздо чаще, чем через дверь. Она была всегда открыта, я ее только в последнее время запираю – слишком много тут народа всякого ходит».

У Бродского завязались тесные дружеские связи со всеми обитателями дома – в основном это были университетские преподаватели и писатели. А для владельца Эндрю жильцы стали чем-то вроде семьи с нечеткими очертаниями.

«Иосиф бы вот сюда пошел, видите, вот его дворик, сюда выходила дверь и окно из его гостиной, сейчас они поменялись местами, столик был другой, круглый», - говорит хозяин дома
В этом типично южном дворике Бродский работал с апреля по ноябрь. «Вон туда Бродский и вытаскивал пишущую машинку, и пустую чашку – чтобы кто-нибудь из соседей или я угостил его кофе, - вспоминает Блейн. – Мы много говорили, иногда он спрашивал меня, какое английское слово употребить в том или ином случае. Все мои варианты отметал, но мы их обсуждали. Мы вообще все обсуждали – у нас тут что-то вроде коммуны было».

Во дворике Эндрю Блейна – отчетливый запах моря, всего в двух кварталах Гудзон. Во времена Бродского на берегу были кирпичные пакгаузы, ржавый корабль на вечном приколе и рыбаки, застывшие с удочками на набережной. С тех пор таким же остался только Гудзон: ни один город мира не меняется так же быстро как Нью-Йорк. Набережная, по которой так любил гулять Бродский изменилась, до неузнаваемости. Пирс, служивший продолжением Мортон стрит, теперь не существует.

Город, который находится на широте южнее Крыма и квартал, где соседствуют китайцы и итальянцы – лучшего места для такого поэта не найти, считает писатель Александр Генис, познакомившийся с Бродским на дне рождении Сергея Довлатова.

Бродский как-то он обмолвился, что про такой город – Нью-Йорк – написать может только супермен, но супермены не пишут стихов. Писатель Александр Генис говорит: «Ведь у него и про Питер мало стихов, Венеция – город куда он ездил, а Питер и Нью-Йорк – города, где он жил. Ведь гораздо легче написать про город, в котором ты проездом. Вот у Бродского есть многостраничное эссе про Стамбул, а он там даже ночевать не остался. Это как с женщиной – труднее написать про жену, чем про случайную женщину в твоей жизни».

Все же вплетение стихов Бродского в ткань города состоялось «Сэр, вы круты и я крут. Кто из нас напишет эпитафию другому?» Шуточное стихотворение Бродского было размещено в нью-йоркском метро. У Бродского еще была идея, чтобы в отелях Америки, кроме обязательной Библии, лежала книга стихов. Оба проекта не пережили поэта, но все о них все равно помнят, как и том влиянии, которое Бродский оказывал на Нью-Йоркскую публику.

Писатель и музыковед Соломон Волков рассказывает: «Бродский приехал и впервые за всю историю русской эмиграции в Америке появилась фигура, с которой ведущая американские интеллектуалы, такие как Сьюзан Зонтаг, могли разговаривать на одном языке».

Язык Бродского сильно отличался от английского английского, но тут секрет в невероятной универсальности знаний Бродского – поэта, не получившего систематического образования. Эта универсальность и мешает американским студентам понимать Бродского – надо и историю Древнего Рима знать, и быть готовым к неожиданным шуткам поэта, считает Питер Роллберг, профессор славистики Университета Джорджа Вашингтона: «Это настоящая поэзия, по качеству она остроумнее, чем то, что он писал на русском языке, это каламбуры, игры слов – это качество английского он очень хорошо понимал. И еще знаете, это уже свойство прошедшей эпохи – поэзия висела в метро в Нью-Йорке и в Вашингтоне, стихи писались на разные темы, например, про налоги. Бродский был поэтом во всем».

Американцы Бродским гордятся и считают нобелевского лауреата своим. В Библиотеке Конгресса в Вашингтоне – самой большой библиотеке мира – хранят не только поэзию, рукописи, но и книги на разных языках о Бродском – исключение из правил библиотеки, признавшей за Бродским титул поэта-лауреата США.